В понедельник утром, прежде
чем сесть в самолет на Неаполь, я позвонил Джине.
– Хэлло, Эд, –
отозвалась она. – Я ждала вашего звонка. Как дела?
– По-разному. Я не могу
с вами долго говорить: через пять минут улетаю в Неаполь на судебное
разбирательство. Мы с вами встретимся после моего возвращения.
– Почему вы все
откладываете нашу встречу? Я уверена, что у вас что-то неладно… Я беспокоюсь за
вас, Эд.
– Полагаете, что я вас
избегаю? У меня хлопот полон рот. Не думайте об этом. У меня только две минуты.
Я звоню вам, чтобы сказать, что полиция сняла охрану с квартиры Элен. Займитесь
тем делом, насчет которого мы с вами договорились. Очень прошу сегодня же
заняться разбором ее вещей.
– Постараюсь.
– Скажите Максвеллу, что
это распоряжение шефа. Он вас отпустит без слов.
– Вы обещаете мне
позвонить по возвращении?
– Да, обязательно. До
свидания.
Я прилетел в Неаполь немного
позднее половины одиннадцатого, забронировал номер в «Везувии», привел себя в
порядок и отправился на дознание. И был поражен, обнаружив, что являюсь
единственным свидетелем. Гранди и Карлотти, разумеется, тоже были там. Гранди
одарил меня долгим неприязненным взглядом, но за последнее время я к этому
как-то притерпелся… и перестал реагировать. Карлотти приветствовал меня кивком
головы, но не стал подходить.
Коронер Джузеппе Милетти был
маленьким плешивым человечком с птичьим клювом вместо носа. Он избегал
встречаться со мной взглядом и каждый раз смотрел куда-то поверх моей головы,
если ему приходилось поворачиваться в мою сторону. Меня попросили подтвердить,
что тело принадлежало Элен Чалмерс, и объяснить, с какой целью она отправилась
в Сорренто.
Присутствующие при этом трое
журналистов, как мне показалось, смертельно скучали. А когда я сказал, что Элен
арендовала виллу, чтобы провести на ней каникулы, они начали откровенно зевать.
Они прекрасно понимали, что это не так, но кто же осмелится затеять скандал в
отношении дочери такого всемогущего человека. Факт, что вилла была нанята на
имя миссис Шеррард, обошли молчанием.
После нескольких вопросов,
заданных исключительно ради проформы, судья Малетти отпустил меня и вызвал
Карлотти. Заявление лейтенанта пробудило от спячки журналистов и нескольких
бездельников, которые находились в зале.
Он сказал, что полиция
Неаполя и он лично продолжают расследование и в свое время предоставят доказательства
того, что Элен Чалмерс была убита. Как он полагает, к следующему понедельнику
все будет закончено, поэтому он просит коронера продлить время на дознание еще
на неделю.
Малетти походил на человека,
у которого внезапно начался приступ зубной боли. На всякий случай он
осведомился у Карлотти, достаточно ли веские у него аргументы, чтобы требовать
дополнительного доследования… Когда тот заверил, что да, он вынес решение о
продлении доследования еще на неделю и поспешно убежал из зала, как будто боялся,
что его станут в чем-то упрекать.
Журналисты осадили Карлотти,
но тот ничего определенного им не сказал.
Когда журналисты гуськом
потянулись к выходу, я преградил им путь.
– Вы меня
помните? – спросил я, приветливо улыбаясь.
– Ну уж сейчас-то вы не
сможете заставить нас замолчать, – сказал репортер «Л'Италия дель
Пополо». – Это информация, и мы ее напечатаем.
– Конечно,
конечно – если это факты, а не чьи-то мнения. Не говорите потом, что я вас
не предупреждал.
Они обошли меня и поспешили к
своим автомобилям.
– Синьор Доусон…
Я обернулся. Рядом стоял
Гранди. В глазах его застыло мрачное выражение.
– Да?..
– Синьор Доусон, я
надеюсь на ваше сотрудничество. Мы сейчас разыскиваем американца, который был в
Сорренто в день смерти синьорины. Мы нашли человека, чья внешность совпадает с
описаниями свидетелей. Мы хотим провести опознание. А вы как раз такого роста,
что и этот человек. Не согласились бы вы поучаствовать в опознании?
Я похолодел.
– Не знаю… Мне надо бы
телеграмму послать…
– Всего лишь несколько
минут, синьор, – сказал Гранди. – Пройдите, пожалуйста, со мной.
За его спиной замаячили двое
полицейских в форме. Они улыбались.
Я пошел с ними.
В комнате, куда мы пришли,
уже стояла шеренга из десяти человек: два американца, один немец, остальные
итальянцы. Всех ростов и размеров. Но американцы были примерно моего роста.
– Дело секундное,
синьоры, – сказал Гранди с видом дантиста, собирающегося удалить коренной
зуб.
Открылась дверь, и вошел
крепкого вида итальянец. Он оглядел шеренгу, на небритом лице отразилось
замешательство. Я не помнил его лица, но по изношенному плащу и кожаным
перчаткам с раструбами догадался, что это таксист, с которым я совершил
безумную гонку из Сорренто в Неаполь, когда догонял римский поезд.
Он обвел шеренгу взглядом,
его глаза остановились на мне. Я облился холодным потом. Он пялился на меня
секунды три. Они тянулись целую вечность. Затем он отвернулся и вышел из
комнаты, хлопая по бедру перчатками. Я хотел стереть пот с лица, но не
осмелился. Гранди в упор глядел на меня. Когда я это заметил, он угрюмо
ухмыльнулся.
Ввели другого итальянца.
Этого я помнил – то был служащий камеры хранения со станции в Сорренто. Я
у него оставлял чемодан, перед тем, как отправиться на виллу. Он обежал
взглядом строй, остановился на мне. Секунду мы глядели друг на друга, затем он
осмотрел двух других американцев и вышел.
Еще были запущены двое мужчин
и женщина. Кто такие – понятия не имею. Они тоже внимательно оглядели ряд,
но на мне не задержались. Пристальнее всего они разглядывали одного из
американцев, стоявшего на другом конце шеренги. Они пялились на него, он в
ответ улыбался. Хорошо людям с чистой совестью! Я заметил, что Гранди хмурится.
Наконец они ушли.
Гранди отпустил тех
десятерых, заявив, что опознание закончено.
– Спасибо,
синьор, – сказал он мне, когда я двинулся вслед за остальными. –
Извините, что задержал вас.
– Ничего,
переживу, – ответил я, заметив что он выглядит не слишком довольным.
Видимо, последние три свидетеля не оправдали его надежд. – Ну и как –
нашли этого типа?
Он посмотрел на меня в упор.
– В настоящее время я не
готов ответить на этот вопрос, – заявил он, коротко кивнул и вышел из
комнаты. Я тоже не стал задерживаться.
Вернувшись к себе в отель, я
позвонил в Рим. Джина сообщила, что договорилась со знакомой скупщицей
подержанных вещей. Она заберет шмотки Элен, как только будет составлена
подробная опись.
– Думаю, я справлюсь к
завтрашнему дню.
– Отлично. Максвелл на
месте?
– Да.
– Передайте ему трубку,
пожалуйста.
– Эд, к нам приходил
лейтенант Карлотти и расспрашивал о вас, – сказала Джина.
– Что именно его
интересовало?
– Как близко вы были
знакомы с Элен Чалмерс, и не говорит ли нам что-нибудь имя Дуглас Шаррард.
– Что же вы ответили?
– Я сказала, что имя
миссис Дуглас Шеррард мне ничего не говорит, и что с Элен Чалмерс вы были
знакомы.
– Спасибо, Джина.
Наступило неловкое молчание,
потом она добавила:
– Они также хотели
знать, где вы были 29 числа. Я ответила, что вы были дома и работали над своим
романом… А теперь я позову мистера Максвелла.
– Спасибо.
Через несколько минут к
телефону подошел Максвелл. Я сообщил ему, что слушание дела отложено на неделю.
– Что так?
– Полиция считает, что
это было убийство.
– Ничего себе! А что
заставляет их так думать?
– Так они и выложат свои
карты. Отправь телеграмму старику, пусть он решит, как нам поступать:
публиковать или нет сообщение. Остальные газеты публикуют. Дознание отложено на
неделю.
– Больше ничего?
– И этого вполне
достаточно.
– Хорошо, я этим
займусь. Хотя, вообще-то, это не мое дело. Скажи-ка, это не ты столкнул ее со
скалы, друг?
– Что?!
– Шучу, шучу. Черт знает
что творится. Недавно приходил этот Карлотти. Напустил на себя таинственность и
расспрашивал про тебя. Мне показалось, что он считает тебя главным любовником.
– Свихнулся он, что ли?
– Возможно. Я всегда
считал, что все полицейские чокнутые. Пусть себе думает что угодно.
– Правильно. Ты не
забудь про телеграмму.
– Не забуду. Пока, и не
нарывайся на неприятности.
Я сказал, что постараюсь.
